- Дьявольщина! - сказал он, вернувшись к Ане.

Ана стала что-то вполголоса напевать. Дамасо, пытаясь заглушить в себе беспокойство, придвинул стул вплотную к стене. Три месяца назад, когда ему исполнилось двадцать лет, тонкие усики, за которыми он ухаживал не только со свойственной ему бессознательной склонностью к страданию, но даже с некоторой нежностью, придали немного мужественности его скованному следами оспы лицу. С тех пор он стал чувствовать себя взрослым, но этим утром, когда воспоминания прошлой ночи тонули в трясине головной боли, он не находил себе места.

Кончив гладить, Ана разделила белье на две равные стопки и собралась уходить.

- Возвращайся скорее, - сказал Дамасо.

- Как всегда.

Он последовал за ней в комнату.

- Вот клетчатая рубашка, - сказала Ана. - Во фланелевой тебе показываться теперь не стоит. - И, заглянув в его прозрачные кошачьи глаза, объяснила: - Мы не знаем - вдруг кто-нибудь тебя видел.

Дамасо вытер потные ладони о брюки.

- Никто меня не видел.

- Мы не знаем, - повторила Ана, подхватывая под ту и другую руку по стопке белья. - И лучше тебе сейчас не выходить. Сперва пойду я и покручусь там немножко. Я не покажу вида, что мне это интересно.

Ничего определенного никто в городке не знал. Ане пришлось выслушать несколько раз - все по-разному - подробности одного и того же события. Закончив разносить белье, она, вместо того чтобы, как всегда по субботам, отправиться на рынок, пошла на площадь.

Она увидела перед бильярдной меньше народу, чем ожидала. Несколько человек стояли и разговаривали в тени миндальных деревьев. Сирийцы с цветными платками на головах обедали, и, казалось, будто их лавки дремлют под своими брезентовыми навесами. В вестибюле гостиницы, развалясь в кресле-качалке, раскрыв рот и разбросав в стороны руки и ноги, спал человек. Все было парализовано полуденным зноем.

Она прошла на некотором расстоянии от бильярдной.